Но скоро отрываться и ему от семьи, уходить в ученье, в армию, к чужим людям, на чужой догляд. Брат, хотя годами и мужик, двоих ребятишек нажил, всю тайгу и Енисей обшастал, Таймыра хватил, корпусом меньше моего сына-подростка. На шее позвонки орешками высыпали, руки в кистях тонкие, жидкие, спина осажена надсадой к крестцу, брюхо серпом, в крыльцах сутул, узок, но жилист, подсадист, под заморышной, невидной статью прячется мужицкая хватка и крепкая порода, ан жалко отчего-то и сына, и брата, и всех людей на свете. Спят вот доверчиво у таежного костра, средь необъятного, настороженного мира два близких человека, спят, пустив слюнки самого сладкого, наутреннего сна, и сонным разумом сознают, нет, не сознают, а ощущают защиту -- рядом кто-то стережет их от опасностей, подживляет костер, греет, думает о них... Но ведь когда-то они останутся одни, сами с собой и с этим прекраснейшим и грозным миром, и ни я, ни кто другой не сможет их греть и оберегать! Как часто мы бросаемся высокими словами, не вдумываясь в них. Вот долдоним: дети -- счастье, дети -- радость, дети -- свет в окошке! Но дети -- это еще и мука наша! Вечная наша тревога! Дети -- это наш суд на миру, наше зеркало, в котором совесть, ум, честность, опрятность нашу -- все наголо видать. Дети могут нами закрыться, мы ими -- никогда. И еще: какие бы они ни были, большие, умные, сильные, они всегда нуждаются в нашей защите и помощи.